Category: религия

книги

Томас Элой Мартинес "Святая Эвита"

В католической Аргентине между мифом и историей распята на кресте Эвита. Плохая актриса, малограмотная содержанка, политическая марионетка, ставшая не только символом,  но и  мифом, если определять его по Кессиди – как «чувственный образ и представление, своеобразное мироощущение, а не миропонимание, не подвластное разуму сознание, скорее даже доразумное сознание. Грезы, волны фантазии — вот что такое миф». Грезы,  фантазии, желания – вот что такое Эвита. «Эва Перон, сердце твое с нами всегда и везде» - это она. И песенка семидесятых годов «Была б жива Эвита, пошла бы в партизаны» – тоже о ней. Эвита – это также ежевечернее прерывание любого радиоэфира три года подряд, от её смерти до свержения её мужа, для одного и того же сообщения: «Сейчас 8 часов 25 минут. Время, когда Эвита Перон стала бессмертной».
Для этого мало просто умереть в возрасте Христа. Для этого нужно было быть Эвитой.
О ней писали и пишут, потому что для Аргентины Эва Перон всё ещё жива. Достаточно посмотреть на нынешнего президента страны, Кристину Киршнер, которая мечется от «Я не Эвита!» до «Ну, или похожа на неё…» с чисто женским непостоянством. Или на реакцию на приезд Мадонны, которая посмела замахнуться на святое. Или на песню Игнацио Копани «Мария Эва» с текстом «Что знает лондонский хореограф об этой истории?», а потом и на комментарии к клипу на Youtube: «Эвита, я тебя люблю», «Эвита навсегда в наших сердцах», «Спасибо вам, Игнацио, за то, что озвучили то, что мы не можем спеть».
И пишут, пишут, пишут. Мартинес в «Святой Эвите» очень точно заметил: «Писателям было необходимо изжить память об Эвите, заклясть ее призрак». Борхес, Кортасар, Поссе – все они писали об Эве Перон, но именно текст Мартинеса стал почти классикой. Тираж «Святой Эвиты» во всем мире составил более 10 миллионов экземпляров. Для сравнения: тираж «Старика и моря» Хемингуэя - 13 миллионов, «Чумы» Камю – 12 миллионов, а недавно экранизированной «Жизни Пи» Мартела – те же 10 миллионов. Габриэль Гарсиа Маркес про «Святую Эвиту» написал так: «Вот наконец роман, который мне всегда хотелось прочесть».
Конечно, ему хотелось прочесть такой роман. Маркес – колумбиец, он не мог не понять аргентинца. Зато в одной из рецензий на роман, опубликованной в “The New York Times” уравновешенная и рассудительная американка японского происхождения, обладатель Пулитцеровской премии, негодует: «Книга не только не рассказывает читателю подробности жизни Эвиты, но и не объясняет, откуда у Эвиты было такое мощное влияние на воображение целой страны». Это звучит действительно забавно. Называется «Писал бы ты, автор, скучное исследование с большим количеством сносок, а то читатель вообще не понял, о чем книжка». Жанр при этом не учитывается вообще, а ведь Мартинес написал «Святую Эвиту» как «новый исторический роман». Это исключительно латиноамериканское явление, начало которому дал роман «Арфа и тень» Карпентьера. И англоязычные, и русские исследователи к термину «new historical novel» добавляют определение «латиноамериканский», потому что это явление региональное и неповторимое. Не рискнула посмотреть другие рецензии этого же журналиста - побоялась увидеть там текст о творчестве Маркеса.
«Святая Эвита» - это исповедь, роман, сборник интервью с комментариями, житие, историческое и культурологическое исследование, размышления о литературоведении и признание в любви. Книгу Мартинес написал в 61 год, имея за плечами опыт работы критиком, редактором, журналистом и писателем, а также использованную возможность побыть тем человеком, чьи книги сжигают на площадях. Он написал об Эвите-человеке, Эвите-мифе, отношениях писатель-история-текст-читатель, а главное, об Аргентине. Это было не очень заметно в первых главах, и я с ужасом подозревала, что впереди меня ждет не слишком удачный некрофильский текст, очередная мастурбация на светлый образ. Мне и в голову не могло придти, что когда я переверну последнюю страницу, мне захочется написать: «Это сильнее любого путеводителя по Аргентине. В этом слишком много души». Пожалуй, кульминацией линии «Эвита-Аргентина» стал отрывок, который, к сожалению, не сохранился в русском переводе, часть обращения к забальзамированному трупы Эвиты (как звучит, да?):
По дороге дважды останавливался посмотреть на Нее: это был его трофей, его победа, но как знать, не слишком ли поздно он спас Ее, бедняжка, моя святая, моя любимая, о тебе совершенно не заботились, почти исчезло твое свечение, исчез аромат, что бы я делал без тебя, моя драгоценная, моя серебряная.
Так вот, по-испански «серебряный» – это в том числе «argentino», а «моя серебряная» – «mi argentina». И в этом «mi argentina» - столько страсти, жажды и тоски, что пробирает до дрожи.
Кстати, не могу тут не сказать, что перевод более чем адекватный: Евгения Лысенко была мастером превращения текста из испанского в русский - не её вина, что не все оттенки и нюансы можно сохранить при переводе.
Тема связи «Эвита-Аргентина» длится буквально до последних страниц и заканчивается репликой из диалога:
«Один из президентов республики мне сказал: “Этот труп — все мы. Вся страна”».
На самом деле всё просто: если вы интересуетесь Аргентиной, рано или поздно вы придёте к Эвите. Если вы заинтересуетесь Эвитой, вы придёте к роману Мартинеса. Это неизбежно. И тут держите глаза открытыми. Не обращайте внимания на хронологию, вас не ждёт последовательное изложение, ведь разные уровни и временные планы переплетаются для того, чтобы изобрести Эвиту заново – и отдать её в руки лично вам.
Если этот роман похож на крылья бабочки — история смерти, движущаяся вперед, история жизни, движущаяся назад, просматриваемая тьма, оксюморон подобий, — он также должен быть похож на меня, на остатки мифа, за которым я попутно охотился, на меня, который был Ею, на то, что мы любим и ненавидим, на то, чем была моя родина, и на то, чем она хотела стать, но не смогла.
Готовьтесь к тому, что «так или иначе, ничто не предстает единственной историей, но некоей сетью, которую каждый плетет по-своему, не понимая всего узора», и, возможно, вы придумаете свою Эвиту, свои объяснения и свой текст. Так, я, прочитав, что герои романа называли труп Эвиты Персоной, нашла в этом юнгианские мотивы, хотя вряд ли их видел там автор.
Я Ее люблю, сказал он себе. Он любит Персону и ненавидит Ее. И не находит в этом ни малейшего противоречия.
Или видел, потому что человек, поставивший эпиграфом к последней главе цитату из Леви-Стросса, способен на всё.
«Святая Эвита» - такое переплетение сюжетов, наблюдений и эмоций, такое масштабное осмысление жизни автора, исторического персонажа и истории целой страны, что я теряю слова и остаюсь наедине с восхищением перед гением. Во мне нет любви к Эвите, но и равнодушия тоже уже нет. И Аргентина для меня теперь больше, чем страна на юге Латинской Америки, со столицей в Буэнос-Айресе и значительной украинской диаспорой.
Марио Варгас Льоса написал о романе так: «Святая Эвита” должна быть запрещена... или прочитана немедленно». Читайте, пока не запретили.

книги

Немного книжного настроения

Меня не вычислить невозможно, и я себя узнаю на раз: косая челка, напев дорожный, привычка маяться до утра, дурное чувство осколков чести, простая дружба, слепая страсть; я тот, кто злобно толкает крестик, я та, что не боится упасть. Я д’Артаньян на ужасной кляче, я Маргарита с пучком мимоз; мне, Майлзу, чуточку бы удачи, чтоб Роберт Джордан успел на мост; я – несомненный ответ для мира, на счастье добрым, на злость врагу; и если слышен рог Боромира, то жди, мой друг, я уже бегу.
Когда я снова закрою книгу, я думаю: хорошо же им – конец несчастьям, конец интригам, печаль развеялась, словно дым. Конечно, я там под каждой строчкой, у Блада точно мои глаза; увы, но правда известна точно: всю жизнь за книгой прожить нельзя. Хотя себя узнаю легко я, хотя гляжу с череды страниц – счастливых, пакостных, беспокойных! – не вечно могут шуршать они. Я умерла – но жую печенье, женилась... кто мне жениться даст?! В уютном вечере воскресенья не так печально на этот раз. Я знаю книги. Я знаю выход. Реальность просто перехитрить. Герои не прозябают тихо, они встают и идут к двери. Да, у бедра не сияет шпага. Да, у меня даже нет метлы. Но вот я делаю шаг за шагом и вижу, как небеса светлы.
И вот иду я себе по Риге, в шарфе и шапочке голубой, строкой громадной бессмертной книги, в которой медленно пишет Бог; иду, вдыхаю туман и дождик, ладони кутаю в рукава – и то, что здесь и смешно, и сложно, там, сверху, складывают в слова. И рядом тоже одни герои – спешат, смеются, сидят в кафе, летят абзацами ровным строем и дерзко пляшут в своей строфе, они себе же – идея, тема, аккорд финальный, сакральный смысл, и все несчастья бледны и немы, когда на сцену выходим мы. Мы дерзки, непобедимы точно – в страницах, писанных наяву.
Да, Бог когда-то поставит точку.
Подумает... и начнет главу. (c) capsolo

Взято здесь.
мир вокруг

Про секс

"Поза миссионера – это для богопослушных супругов далеко не предел, заверяет польский католический священник Ксаверий Кнотц. Его книга «Секс, каким вы его не знали: для супружеских пар, которые любят Бога» на родине 44-летнего Кнотца побила рекорды продаж. Пятитысячный тираж своеобразного пособия, которое одобрила Польская католическая церковь, разлетелся за одни выходные.

«Католическая Камасутра», как окрестили труд, - своего рода теологическое практическое пособие для тех семейных пар, которые хотят строить свою сексуальную жизнь в соответствии с учением церкви.

«Некоторые пар, заслышав о святости секса в браке, немедленно представляют, что такой секс должен быть лишен радости, игры, фантазии и любимых поз. Думают, что секс должен быть уныл, как церковный гимн», - пишет отец Кнотц.

Это заблуждение, уверяет он: каждое действие, ласка, сексуальная поза, направленные на возбуждение партнера, разрешены Богом и в радость Ему.

Духовник считает: его книга полностью вписывается в церковные представления о сексе.

Однако Кнотц призывает мужей и жен не использовать средства контрацепции, поскольку они «уводят супружеские пары за пределы католической культуры в совершенно другой образ жизни».

Прежде чем написать «Камасутру», отец Кнотц консультировал и просвещал верующих в сексуальных вопросах на созданном им сайте www.SzansaSpotkania.net [Шанс встречи]. Поэтому «сексуальный опыт» у него есть, уверяет монах, давший обет безбрачия". (с) журнал "Корреспондент", номер от 22 мая 2009 г.

книги

Гилберт Кийт Честертон. Полное собрание произведений об отце Брауне.

Собственно, в полное собрание вошли все сборники рассказов об отце Брауне ("Неведение отца Брауна", "Мудрость отца Брауна", "Недоверчивость отца Брауна", "Тайна отца Брауна", "Позор отца Брауна") и два рассказа, не вошедшие в сборники ("Отец Браун и дело Даннингтонов" и "Маска Мидаса").
Честертон великолепен. Я последние страницы даже дочитывала очень медленно: жалко заканчивать :(.
Язык изумительный, даже с учетом того, что я читала его в переводе. 
"Самое странное в чудесах то, что они случаются. Облачка собираются вместе в неповторимый рисунок человеческого глаза. Дерево изгибается вопросительным знаком как раз тогда, когда вы не знаете, как вам быть. И то и другое я видел на днях. Нельсон гибнет в миг победы, а некий Уильямс убивает случайно Уильямсона (похоже на сыноубийство!). Короче говоря, в жизни, как и в сказках, бывают совпадения, но прозаические люди не принимают их в расчет». («Сапфировый крест», Неведение отца Брауна).
От прочтения я получила удовольствие сродни физическому. А еще я пожалела, что настольной книгой многих были рассказы о Шерлоке Холмсе, а не об отце Брауне. Очень жаль. Холмс был суть логика, суть рассудительность, суть ум, но только после Честертона я подумала, что ему не хватало одного – чувств. И, несмотря на то, что практически в каждом рассказе об отце Брауне имеет место быть смерть, в большинстве случаев – насильственная, если бы эти рассказы читали так часто, как те – про Холмса – мир, возможно, был бы чуточку добрее. Я не буду говорить про вопросы христианства в книге – вопрос религии каждый решает самостоятельно. В любом случае, для меня в книге это был совсем не главное.
« - Спать! – крикнул он. – Спать. Мы пришли к концу всех дорог. Вы знаете, что такое сон? Вы знаете, что спящий доверяется Богу? Сон – таинство, ибо он питает нас и выражает нашу веру. А нам сейчас нужно таинство, хотя бы естественное. На нас свалилось то, что нечасто сваливается на человека; быть может, самое худшее, что может на него свалиться.
Крэвен разжал сомкнувшиеся губы и спросил:
- Что вы имеете в виду?
Священник повернулся к замку и сказал:
- Мы нашли истину, и в истине нет смысла». («Честь Израэля Гау», Неведение отца Брауна).
А еще у меня с этой книгой возникла одна проблема – вовремя от нее отрываться.
«А ведь, сознайтесь, если бы вас пригласили в гости к царю или английскому королю, вы пошли бы из любопытства. Как бы вы ни относились к миллионерам и царям, человек, имеющий такую власть, не может не быть интересен. Надеюсь, ваши принципы не препятствуют вам посещать современных императоров вроде Мертона.
- Никоим образом, - невозмутимо отозвался отец Браун. – Мой долг – навещать узников и всех несчастных, томящихся в заключении». («Небесная стрела», Недоверчивость отца Брауна).
Кажется, у меня появился новый любимый автор.
« - Он всего лишь хотел отменить Бога, - рассудительным и сдержанным тоном объяснил священник. – Он всего лишь хотел уничтожить десять заповедей, вырвать с корнем религию и цивилизацию, которая его породила, разрушить представления о чести и частной собственности и позволить, чтобы его страну и его культуру растоптали варвары со всех концов света. Вот чего он хотел. Вы не имеете права обвинять его в чем-то еще. Поймите, у каждого есть свой предел! А вы приходите сюда и спокойно предполагаете, что профессор старой закалки из Мандевилля (а Крейкен принадлежит к старшему поколению, несмотря на свои взгляды) вдруг закурит или хотя бы зажжет спичку до того, как допьет традиционный послеобеденный портвейн урожая тысяча девятьсот восьмого года? Нет, нет, это было бы полным беззаконием, нарушением всех правил! Я был там и видел его; он не допил вино, и вы спрашиваете меня, почему он не закурил? Такой возмутительный вопрос еще не сотрясал основы Мандевилльского колледжа… Забавное это место – Мандевилльский колледж. Забавное место – Оксфорд. Забавное место – Англия». («Преступление коммуниста», Позор отца Брауна).
Хорошая книга. Действительно хорошая – в одном из тех значений слова, которое сложно объяснить тому, кто не читал.
Честертон - это великолепно.